Эволюция: Дарвин и современность (главы из книги "Метаэкология").
Часть I

"ЗС" N2/1997

В обращении к католической церкви осенью прошлого года папа Иоанн Павел II объявил о согласи и Ватикана перевести эволюционное учение Дарвина из разряда гипотез в ранг научной теории. Как уче ные-эволюционисты рассматривают сегодня научное наследие сэра Чарльза? Почему эволюционные теории в наши дни вновь оказываются в центре общественного внимания? В своем выступлении папа признал при емлемым верить в то, что тело человека - результат эволюции живой материи, но отверг тот тезис, чт о "дух также является продуктом материи". Этот вывод, замечает журнал "Нейчур", указывает на нераз решимый конфликт науки и веры.
Эволюционист и палеонтолог В. Красилов в рукописи своей новой кн иги "Метаэкология" (отрывки из нее мы печатаем здесь и в следующих номерах) стремится вывести этик у, эстетику, логику, семиотику из системных свойств развивающейся живой материи.

Необходимость нового эволюционного синтеза подтверждается всей историей XX века, который прошел по д лозунгом изменения природы человека - для его же блага, разумеется, - и ознаменовался небывалыми преступлениями против человечности. Людей перевоспитывали в духе равенства и классовой солидарнос ти, освобождали от врожденных дефектов, очищали от неполноценных особей и рас. Эти очистительные п орывы отнюдь не угасли и вполне могут вспыхнуть с новой силой. Не стоит удивляться живучести зла: оно постоянно подпитывается попытками делать добро. На исходе XX века западный мир пришел к цивили зованному разделению рационального - сферы практической жизни - и иррационального - сферы духовной жизни. При этом вся этика попала в последнюю, а наука, некогда инструмент духовного развития, ока залась целиком поставленной на службу материальным потребностям. Представления о цели и смысле сущ ествования, высшие нравственные ценности черпаются из других источников. Они в результате оказываю тся вне сферы разума, возможности которого ограничиваются прагматической стороной человеческого су ществования, оставляя духовную жизнь целиком во власти иррационального. В этой книге я пытался пок азать, что подобное положение вещей не может считаться нормальным. Задача восстановления единства культуры требует пересмотра отношений между наукой и обществом, ревизии принципов научного исследо вания и в первую очередь - коренной переработки теории эволюции, которая, в известной мере искусст венно, удерживается в рамках представлений середины прошлого века.

Теория эволюции органиче ского мира, конечно же, не сводится к механизму естественного отбора. В моих книгах "Эволюция и би остратиграфия" (1974), "Меловой период. Эволюция земной коры и биосферы" (1985), "Нерешенные пробл емы теории эволюции" (1986) и других дана более общая модель биологической эволюции, основанная гл авным образом на палеонтологических данных. В книге "Охрана природы. Принципы, проблемы, приоритет ы" (1992) я использовал эту модель как теоретическую основу взаимоотношений между человеком и прир одой. В новой книге меня интересовало в первую очередь подобие различных систем. Я пытался показат ь, что семиотика, логика, этика, эстетика возникают как системные свойства, подобно генетическому коду, половому размножению, разделению экологических ниш. Продолжив аналогии, можно применить экол огические критерии биомассы, продуктивности, накопления омертвевшей продукции (мортмассы), разнооб разия к метаэкологическим системам. Название "метаэкология" дано авансом, на будущее, когда эти по нятия войдут в рутинный анализ состояния души.


Борьба

В основе теории Ч. Дарвина лежит несложный механизм конкуренции, о котором смутно догадывались многие, начиная с Эмпе докла и вплоть до Эразма Дарвина, Патрика Мэтгью и Альфреда Уоллеса. Однако для Дарвина он был сте ржневой идеей, позволившей организовать бесформенные наслоения геологических и биологических знани й. Дарвин всячески избегал вторжения в метафизику и охотно соглашался с тем, что естественный отбо р мог быть лишь подсобным средством, с помощью которого Бог совершенствовал свое творение. Однако это средство скорее в духе Зороастра, чем Христа.

Парадокс заключается в том, что Дарвин, э тот великий новатор, был в полном смысле слова человеком своего времени и ни в какое другое не пор ывался. Он исходил из романтического представления о гармонии в природе. Он твердо держался виктор ианских убеждений и с недоверием относился ко всему французскому, будь то геологические революции Кювье или ламарковский прогресс. Он был не ученым - платным профессионалом французского толка, а ч еловеком науки, джентльменом, проводившим исследования на собственные средства. Он почтительно цит ировал Бэкона и старался сойти за добросовестного собирателя фактов, чуждого философским спекуляци ям, которые так повредили в глазах общественности сочинениям его деда Эразма. Он искал движущие си лы развития в самой природе, а не вне ее - принцип, с помощью которого Галилей в свое время отдели л науку от церкви.

А получилось вот что. В этом мире царит не гармония, а борьба за существ ование, и прав был не Платон, а Гераклит, считавший причиной движения вражду. Артур Шопенгауэр, св оеобразно соединивший Гераклита с элеатами, представлял развитие от низших форм жизни к растениям, животным и человеку ступенями объективации иррациональной воли к жизни. Каждая новая ступень утве рждается в жестокой борьбе с предыдущей - природа, как и социум, пронизана ненавистью и враждой. Ч еловек вовсе не совершенен от природы, а себялюбив и жесток, как и положено хищнику. В его судьбе мало что зависит от него самого.

Можно подумать, что Шопенгауэр сделал выводы из "Происхожд ения видов". В действительности он умер вскоре после выхода этой книги, как бы передав эстафету Да рвину.

Борьба за существование в природе не позволяла признать природное начало в человеке источником добра, подрывая основы сократовской этики. Если человек не просто испорчен или грешит п о неведению, а изначально порочен, то здесь уже не его вина, а того, кто его таким создал. Где же в таком случае нравственный идеал, к которому следует стремиться?

Только чрезвычайно наивны е и, скажем прямо, недалекие люди могли думать, что неортодоксальность теории Дарвина состоит глав ным образом в происхождении человека от обезьяны. Так ли уж важно, каким материалом воспользовался Создатель, и чем обезьяна хуже глины? Задолго до Дарвина великий классификатор Линней нашел сходс тво между человеком и обезьяной настолько близким, что отнес их к одному отряду. И это не вызвало принципиальных возражений. Если говорить серьезно, то недостаток обезьяньей версии лишь в том, что у европейских народов она никогда не была тотемным животным и даже не фигурировала в овидиевских метаморфозах.

Дарвин не был злым человеком, но теория естественного отбора заставила его, в след за стоиками и Мальтусом, отбросить сострадание к слабым как тормоз на пути социального прогре сса и оправдать уничтожение тасманийцев имперскими войсками: что поделаешь, раз эти туземцы оказал ись менее приспособленными.

Социологический вывод из теории Дарвина заключался в том, что б орьба за существование между людьми, которую ранее считали противоестественной (то есть противной природе, где царит гармония), на самом деле естественна (соответствует основному закону природы) и , кажется, неизбежна. В этом выводе нет ничего нового, если рассматривать его в русле идей досокра тиков, отчасти вытесненных платонизмом, но никогда не угасавших полностью.

"Кто хочет прожи ть жизнь правильно, должен давать полнейшую волю своим желаниям, а не подавлять их и, как бы ни бы ли они необузданны, должен найти в себе способность им служить - вот на что ему мужество и разум!" Это не Ницше, а начинающий софист Калликл. Предшественник Дарвина Патрик Мэттью использовал принц ип естественного отбора для обоснования естественного права британцев управлять другими нациями. С реди ближайших сподвижников и последователей Дарвина Эрнст Геккель, основатель экологии, был также основателем немецкого национал-романтизма, на почве которого - увы, таковы исторические факты - в ыросла идеология третьего рейха. Альфред Уоллес и Томас Хаксли, посвятивший соотношению этики и эв олюции специальную работу (1893 год), полагали, что этика несовместима с естественным отбором и бо рьбой за существование, и следовательно, не может быть продуктом эволюции, а скорее всего происход ит из сфер, недоступных человеческому разуму.

Карл Маркс отмечал стимулирующее влияние идей Дарвина на развитие его собственной социологической теории, которая, впрочем, не имела ничего общ его с социодарвинизмом и даже противостояла ему. Общим было признание борьбы основой развития как в биологии, так и в социологии. Эта древняя Гераклитовская идея пришла к Дарвину от байронических романтиков, а к Марксу - от германского штурм-унд-дранга. Так или иначе, в отношении борьбы они бы ли единомышленниками, и оба в значительной мере способствовали повороту европейской духовной жизни от Платона к Гераклиту. Однако, если самого Гераклита, прозванного в древности плачущим философом , борьба не радовала, то Дарвин и Маркс смотрели на нее более оптимистически.

Природное нер авенство людей неизбежно делает одних жертвами других в борьбе за существование. К такому выводу п ришел не только Фридрих Ницше (во втором периоде своего творчества, 1878 - 1882 годы), но и практи чески одновременно с ним Альфонс Доде (в "Борьбе за существование", 1889 год), а также студент-мед ик Лебье, который, убив старуху-молочницу, пытался свалить вину на Дарвина. Имя сего джентльмена с тало настолько прочно ассоциироваться с убийством (как позднее имя респектабельного "папаши" Фрейд а - с сексом), что его поминает всуе даже знаток преступного мира Шерлок Холмс.

Дело Лебье в свою очередь послужило материалом для романа Бурже "Ученик" (1899 год), юный герой которого, ниг илист (открытие Тургенева, перенесенное на французскую почву), претворяя в жизнь идею философа Сик ста (по Сексту Эмпирику?) о замене картезианской концепции души точными научными данными, ставит п сихологический эксперимент на своей возлюбленной и гибнет вслед за нею.

Этот довольно попул ярный в свое время роман был одним из эпизодов односторонней войны, которую вели в конце XIX века литераторы против ученых. Правда, ученый и раньше не вызывал особых симпатий, а его занятия служил и мишенью обывательского зубоскальства (см. "Посмертные записки Пиквикского клуба"). Однако лишь в торжение биологии в духовную жизнь заставило пророчески заговорить о кризисе науки и ее разрушител ьном воздействии на человека.

Возник своего рода крестовый поход, участниками которого были Флобер ("Искушение св. Антония"), Доде ("Бессмертный"), Тургенев, Толстой, предсказавший, что мод а на Ницше скоро отойдет, как и мода на Дарвина "с его борьбой". Среди бесовских порождений этой м оды самым страшным был "маленький желтый человечек в очках с узким лбом", некий профессор - антипо д прямодушного Левина, который "никогда не сближал этих научных выводов о происхождении человека к ак животного, о рефлексах, о биологии и социологии с теми вопросами о значении жизни и смерти для себя самого, которые в последнее время чаще и чаще приходили ему на ум".

Можно без преувели чения сказать, что великая морализирующая литература второй половины XIX века была реакцией на дар винизм.

В итоге развитие естествознания привело к кризису науки, этическое значение которой ранее усматривали в том, что она постигает величественную гармонию природы - образец совершенства как цели человеческого существования. Дарвинизм, отрицая изначальную гармонию и провозглашая борь бу движущей силой развития, лишил естествознание его традиционных этических функций. Более того, в науке стали видеть антипод этики, а ученый все чаще выступал в роли литературного злодея.

Так получилось, что теория происхождения человека от обезьяны не укрепила связи с природой. Напрот ив, раз природа аморальна, то тем больше оснований отмежеваться от нее. Аморализм отныне стали счи тать проявлением животного начала в человеке.

Теория в сознании ее оппонентов слилась с мет афизической надстройкой, против которой, собственно, были направлены критические стрелы, теперь ра звившие науку.

Но так ли все мрачно на самом деле или гуманитарии просто склонны преувеличи вать полноту естественнонаучных знаний, категоричность и непреложность метафизических следствий? < /p>


Опровержение

То, что может быть простительно гуманитариям, непростительно профессиональным естествоиспытателям, нередко, к сожалению, проявляющим излишнюю торопливость в ос нащении своих теорий скороспелой метафизикой. Мысль о следовании законам природы может считаться з дравой лишь в том случае, если эти законы нам досконально известны; в противном случае она скорее вредна. Не слишком ли торопился Л. Больцман провозгласить эволюционные механизмы, свойственные бак териям, основами социальной этики? Не поспешил ли известный генетик Г. Меллер с пророчеством вырож дения человечества от груза мутаций (к 1950 году), поддержкой евгеники и классовой борьбы? И не оп рометчиво ли, не найдя морали в природе, впасть в другую крайность и объявить ее исключительной мо нополией Бога, как это делали сотни "глубоко верующих" ученых?

А. П. Чехов говорил, что нич то не может быть опаснее ученого дурака - кроме, добавим, неуча, толкующего научную теорию на свой лад. Есть ли противопоставление духовной жизни естественным наукам некая неизбежность, вытекающая из их природы, или это результат недопонимания с той и другой стороны? Как-то в автобусе я завел разговор с католическим священником о том, что богословие сейчас не отрицает эволюционного происхо ждения человека. "Если вы имеете в виду происхождение человека от шимпанзе, - заметил прелат, - то эта теория давно опровергнута". Ну что тут возразишь: человек действительно не произошел от шимпа нзе. Среди тех, кто открещивался от Дарвина "с его борьбой", очень немногие прочли "Происхождение видов". В этой книге находили множество недостатков, вплоть до отсутствия чувства юмора. Вместе с тем в ней нет недостатка, наиболее губительного для науки, - претензии на истину в последней инста нции.

Из того, что нам не дано распознать истину в последней инстанции, не следует, что мы не можем распознать ложь. Известный специалист в области теории познания К. Поппер советует, выдви нув теорию, тут же указать возможные пути ее опровержения, ибо научно только то, что может быть оп ровергнуто. Ч. Дарвин задолго до него следовал этому принципу, предложив тем, кто хотел бы опровер гнуть его теорию, по крайней мере два дискуссионных момента: неполноту геологической летописи и ал ьтруизм в природе. Он утверждал, что эволюция непрерывна. Кажущиеся скачки и катастрофы - это след ствие пробелов в геологической летописи (а иначе прав Кювье). Он утверждал далее, что альтруизм в природе невозможен, так как альтруист не оставляет потомства и не передает своих качеств по наслед ству. Прошли десятилетия, прежде чем кто-либо воспользовался этими подсказками.

Развитие те ории эволюции после Дарвина было связано главным образом с выяснением природы исходной изменчивост и - материала для естественного отбора, - которую Дарвин считал случайной, то есть не поддающейся объяснению. Появившаяся в начале XX века мутационная теория интерпретировала изменения генов как в полном смысле случайные, то есть непредсказуемые. На уровне целого организма мутации могут давать малозаметные отклонения от нормы, тем не менее, если отклонения благоприятны, они будут поддержан ы отбором. Далее, в процессе полового размножения происходит перегруппировка генов как источник ре комбинационной изменчивости. Дополненная этими представлениями эволюционная теория стала называтьс я синтетической.

На метафизическом уровне она выглядела как путь от мутационного хаоса чере з отбор к упорядоченности генного микрокосмоса в неизменности соотношений генов и генотипов от пок оления к поколению.

В то же время остались без ответа вопросы, ради которых, собственно, со здавалась теория эволюции: существование видов, их приспособленность к условиям обитания (адаптаци я) и прогресс, то есть последовательность форм жизни от низших к высшим. Эти вопросы были поставле ны еще в древние времена. Проблема вида вытекает из более общей проблемы категорий, которая была о сновным источником разногласий между Сократом и софистами, Платоном и киниками (признававшими суще ствование конкретной лошади, но не "лошадности", тогда как для платоников идея реальнее любой лоша ди). Дарвин склонялся к кинической точке зрения - условности видов и, таким образом, скорее перече ркнул идею вида, чем прояснил ее.

Приспособленность античные философы объясняли исходной це лесообразностью строения организмов (Эмпедокл - Лукреций; в новое время Л. С. Берг и А. А. Любищев ) или целесообразным изменением под воздействием среды (Аристотель). Идея непосредственного приспо собления - передачи по наследству приобретенных в результате внешних воздействий признаков - госпо дствовала до конца XIX века (в СССР и Японии - до шестидесятых годов XX века). Ей отдали дань сред и многих Ж.-Б. Ламарк и Ч. Дарвин, хотя последний приписывал основное значение косвенному приспосо блению - отбору случайных изменений.

Хотя первые представления об эволюции были навеяны "ле стницей природы" и теория эволюции изначально создавалась для объяснения прогресса, эта тема и по сей день остается одной из наименее разработанных, отчасти из-за предубеждения против нее как расс адника метафизики, неуместного в естественных науках морализаторства (что хорошо и что плохо?), ан тропоцентризма и грубых социологических аналогий. Прогресс - это движение к лучшему, высшему, но ч то следует считать лучшим, высшим?


Лестница

"Лестница природы" у Аристоте ля имела такой вид: губки, морские звезды, улитки, насекомые, ракообразные, осьминоги, птицы, четв ероногие яйцекладущие и живородящие, кит, человек. Но это не единственный возможный вариант. Напри мер, древнекитайский ученый Чанг-Цу разместил друг над другом водоросли, лишайники, фиалку, кустар ники, насекомых, птиц, леопарда, лошадь, человека. Хотя в том и другом варианте человек оказался н а вершине, это еще не доказывает, что он в самом деле лучший и высший. В лестнице, построенной мур авьем, на вершине наверняка стоял бы муравей.

Известный специалист по поведению животных К. Лоренц предлагает мысленно разрезать салат, потом рыбу, лягушку, мышь, собаку, обезьяну. Нарастаю щее отвращение - своего рода критерий прогресса. Да, но только при том условии, что на вершине - м ы, так как степень отвращения к вивисекции, очевидно, соответствует сходству страдающего существа с нами. Идея прогресса, безусловно, пронизана антропоцентризмом, но из этого еще не следует, что о на вообще неприемлема или что претензии человека на первенство заведомо неуместны.

В самом деле, чем мы лучше салата или хотя бы бактерии? Бактерии способны жить в таких условиях, которые д ля нас губительны. Наши энергетические потребности по сравнению с бактерией просто чудовищны, а ре продуктивный потенциал ничтожен. Бактерии существуют миллиарды лет, и нет причины, почему бы им и дальше не продолжать в том же духе. Наш вид насчитывает не более двухсот тысяч лет и уже поставил свое существование под угрозу. Вот и непонятно, как пишут П. Эрлих и Р. Холм в "Процессе эволюции" , почему ДНК создала для своего воспроизведения трубкозубов и людей, тогда как бактерии и другие п ростые организмы, казалось бы, могут не хуже служить этой цели?

Древние видели в окружающем мире отражение человека, в то же время уподобляя жизнь круговращению небесных светил. Более поздн яя метафизика воплотила представление о единстве мироздания в едином боге. Мировая история предста влялась как падение с высоты зенита, рая, золотого века в бездну Апокалипсиса с последующим возрож дением. Христианский девиз: будьте совершенны, как отец ваш небесный, в конечном счете возвращает к исходному пункту, но по окружности очень большой длины, так что в истории появляется вектор - бе сконечное совершенствование.

Если в средние века доминировало предчувствие конца света, то Ренессанс возродил стремление к совершенствованию как основу последующего прогрессизма (Тюрго, Кон дорсе, Конт). В новой форме возродилась идея родства всего сущего, в частности человека и природы, с особой силой прозвучавшая позднее у предшественников биологического эволюционизма - В. Гете, Э. Дарвина, Э. Жоффруа Сент-Илера. Философ Ж. Б. Робинэ считал, что и минералы живые, хотя жизни в н их меньше, чем, скажем, в растении или полипе. Он (как и Вольтер: вот уже, действительно, на каждо го мудреца довольно простоты) язвительно высмеивал тех недалеких людей, которые видели в окаменело стях - "фигурных камнях", как их тогда называли, - остатки настоящих животных и растений. Как пале онтолог не могу отказать себе в удовольствии процитировать следующее высказывание из трактата Роби нэ "О природе": "Ископаемые животные проводят свою жизнь в утробе земли: они здесь рождаются, пита ются, растут, созревают, распространяют свое семя; они здесь стареют, умирают, если их не вырывают из земли. Сопротивление, оказываемое ими нам, когда мы хотим извлечь их из земли, свидетельствует достаточно красноречивым образом о том, какое насилие над ними мы учиняем, и может быть, зло, при чиняемое ими затем нам, является местью за это".

Фигурные камни, по Робинэ, - это, так сказ ать, этюды, предварительные попытки творческой силы природы создать растения и животных. Они запол няют брешь между минералами и растениями. А творческая сила природы, набив руку на фигурных камнях , переходит затем к растениям, полипам и, наконец, к человеку. Следы такого метафизического прогре ссизма заметны во многих эволюционных теориях, от Ламарка до Тейара де Шардена.

Реальная ка ртина развития жизни много сложнее. Древнейшие остатки ископаемых организмов из горных пород возра стом 3,5 миллиарда лет принадлежат в основном сине-зеленым водорослям - далеко не самым примитивны м организмам. Происхождение жизни, следовательно, отодвигается к еще более ранней дате, практическ и к образованию Земли, около 4-4,5 миллиардов лет назад. Геохимики сейчас полагают, что жизнь могл а возникнуть в относительно короткий период существования метан-аммиачной атмосферы с примесью угл екислого газа и азота. Большое количество метана и аммиака поступало из недр Земли в атмосферу тол ько до образования земного ядра, в дальнейшем вулканические газы состояли в основном из двуокиси у глерода и воды с примесью окиси углерода и водорода, и атмосфера быстро окислялась за счет фотолиз а. Метан-аммиачная атмосфера давала сильный парниковый эффект, доводя температуру на поверхности З емли до 300 °С. Из атмосферы в океан ежегодно поступали миллионы тонн различных органических соеди нений.

Так "лестница" с самого ее основания - непонятного тяготения ДНК к трубкозубам и людям (в то время как простейшие не хуже справлялись с ее воспроизведением) и до самых верхних ступеней возводилась какой-то властной силой, предпочитавшей не афишировать свои х намерений.

Пишіть нам!     E-mail: ksono@ksono.org     Schreiben Sie uns!
Genoterra.ru - Все о Генетике This page written in the vi editor